Про Степаниду Ильиничну вся деревня говорила с придыханием: характер! Старуха – кремень. Восемь десятков отстукала, а спина прямая, взгляд колючий, слова на ветер не бросает.
Все трое детей её разлетелись кто куда: старший в столице осел, дочка в Германию подалась, младший, Витька, в районном центре обосновался, но к матери – ни ногой. Обида у него была старая, как ржа на железе. Не то чтобы Степанида его била или не кормила, наоборот – одна поднимала. Да только любовь у неё была суровая, с наждаком. Не похвалит, не приголубит, всё с прицелом: а ну как расслабишься, а ну как не тем путём пойдёшь? Вот Витька и пошёл не в ту степь, как она считала. Женился на «вертихвостке», уехал и пропал на долгие годы. Степанида не жаловалась. Крест на шее носила тяжёлый, медный, молилась по вечерам долго, клала поклоны, просила у Бога одного: чтоб вразумил он детей её, да и её саму, грешную.
А в себе греха не видела. Ну как же!
Всё для них, всё им, а они – неблагодарные… Это была её главная боль.
И вот пришло время, когда силы стали потихоньку уходить, как вода в песок. Собралась как-то Степанида на исповедь к новому батюшке – молодому ещё, лет сорока. Пришла, выговорилась: так и так, мол, батюшка, дети совсем забыли, в старости не радуют, одна я как перст… А батюшка посмотрел на неё поверх очков внимательно и спрашивает:
«А ты, мать, их простила?» Степанида аж едва не задохнулась: «Как это – простила? Это они у меня прощения просить должны! Я им жизнь дала, я их вытянула!» Батюшка вздохнул, помолчал, потом говорит мягко так: «Простить – это не значит сказать, что они правы. Простить – это значит снять с себя этот камень, который ты сама и взвалила. Ты его носишь, а думаешь, что они виноваты. Ты их судишь, а себя не видишь.
Вот ты говоришь: “Я им всё”. А душу свою ты им дала? Не хлебом единым, мать. Ты им любовь дала или требование: “Будьте такими, как я хочу”? Подумай».
Всю ночь не спала Степанида, ворочалась, слова те горькие ворошила. А под утро встала, на колени перед образами бухнулась и заплакала в первый раз за много лет. Не слёзы даже, а вой какой-то вырвался из груди: «Господи, прости меня, окаянную! Это ж я их гордыней своей задавила, я их от себя прогнала!» И решила она тогда поехать к Витьке сама. Не звонила, не предупреждала. Узнала его адрес у соседки, собрала варенья своего королевского, смородинового, которое он в детстве любил до умопомрачения, и поехала на автобусе.
Виктор открыл дверь и остолбенел: стоит на пороге мать, сгорбленная, со старой сумкой, и глаза у неё не колючие, а мокрые, собачьи, просящие. «Прости, сынок, меня, Христа ради, – выдохнула и протянула ему банку. – Вот, вареньица твоего привезла. Прощёное оно. Я тебя им в мыслях простила. И себя прошу простить. Дура я старая».
Сын стоял, ком в горле душил. А из-за его спины жена выглянула, ребятишки подбежали… И вдруг он шагнул через порог, обнял эту сухонькую старушку, прижал к себе и заревел в голос – как в детстве. И ничего не сказал. Да и не надо было.
С тех пор Степанида Ильинична каждое воскресенье у сына своего Виктора гостит. Сноху теперь называет доченькой. И внуков учит варенье по бабушкиному рецепту варить. А по вечерам они вместе за стол садятся и чай пьют с тем самым, смородиновым, «прощёным», и Степанида чувствует, как тепло разливается не только от печки, но и от родных лиц, которые она едва не потеряла.
Ксения СИНИЦКАЯ